02.07.2011
С. Булгаков
Агнец Божий. О Богочеловечестве.
ч.1 YMCA-PRESS, 1933
с. 302-303
Так на земле жил между людьми Бог в образе человека, сокрытый в уничижении Своем. Бог был Богочеловеком, и богочеловечно было каждое движение Его жизни. Для человека самосознание личного я обусловлено жизнью душевно-телесною. Так и в Богочеловеке жизнь Его Божественного Я была обусловлена Его душевно-телесной человеческой жизнью, в ней протекала, хотя с ней никогда не сливалась и не отожествлялась. В этой реальной обусловленности жизни Божеского Я психосоматической жизнью человечества выражается кенозис, самоопустошение Божества во Христе, которое в своей безусловности и независимости от всего тварного, было как бы приостановлено, сохраняя свою силу и открываясь лишь в Его Божественном Духе, однако также в согласие и в меру Его человеческого возрастания в связи се душою и телом. Поэтому Христос в воплощении принял, сделал Своими собственными все нужды, все немощи и всю ограниченность жизни человеческого тела, оживляемого душою. Он имел телесные потребности и постольку в Своей жизни от них зависел. Он знал голод и жажду, утомление и потребность в сне, во время которого по человечески угасало Его дневное сознание, погружаясь в подсознание. Он мог испытывать телесные страдания (хотя и чужд был болезней), и они Ему причинялись, вплоть до крестных мук. И, что здесь самое важное, это было не для видимости только, но подлинно входило в содержание Его жизни, в Его личное Бого-чeлoвечecкoe самосознание. Он не делал только вид, не притворялся, когда алкал в пустыне, жаждал у источника Иакова или на кресте, испытывал утомление и спал на корме и т. д. Он испытывал душевные движения: любовь, гнев, скорбь, радость, и под., – что иногда выражалось в прямых Его словах: «о род неверный и развращенный, доколе буду с вами, доколе буду терпеть вас»! (Mф. 17, 17; Мр. 9, 19; Лк. 9, 41); «огонь пришел Я низвести на землю, и как желал бы, чтобы он уже возгорелся. Крещением должен Я креститься и как Я томлюсь, пока cиe совершится» (Лк. 12, 49-50); «прискорбна есть душа Моя даже до смерти» (Mф. 26, 33); в плаче об Иерусалиме, в вопле: «Боже Мой, Боже Мой, зачем Ты Меня оставил» (Mф. 27, 46) и др. Все это есть святая человеческая подлинность Богочеловеческой жизни. И эта душевно-телесная конкретность была воспринята Богочеловеком не только в индивидуальном, но и исторически-социальном масштабе. Христос не был человеком вообще, но имел конкретный исторический образ иудея начала нашей эры, говорившего языком своего народа, жившего в определенной географической, природной, исторической среде и – что особенно примечательно, – не отличавшегося от других иудеев («жидовин сый», говорит самарянка; Ио. 4, 9) в этом Своем человеческом лике. Эта историческая конкретность Его явления не уменьшает действительной всечеловечности Христа в ее вселенской глубине, напротив, ее предполагает. Но Он и в этом был человек, который любил поэтому Свой народ, к нему считал Себя посланным, и его упорство оплакивал. Он любил и эту Святую Землю с ее природой, и Святой Град, и Своих друзей, и всю эту скромную среду, как любил лилии долин и полевые травы. Человеческая жизнь во всей безгреховной полноте была Ему доступна, и чрез эту полноту возрастало, раскрывалось в Его человеческой жизни Его богочеловеческое сознание. Это его пробуждение и углубление есть тайна, к которой мы не можем приблизиться из своего опыта, хотя она раскрывается пред нами в Его жизни и слове. Здесь нам остается искать аналогии с собственным самосознанием. Оно открывается нам в нашей жизни и чрез эту жизнь в своих божественных глубинах и истоках.
С. 455 - 468