13.05.2012
Лев Регельсон, Игорь Хварцкия у Эшерского Дольмена. Музей Археологии г. Сухум, 1997
Раскол между научным и богословским мышлением проходит через самое сердце нашей цивилизации и представляет собой труднейший творческий вызов в человеческой истории. Эти два типа мышления резко отличаются как содержанием, так и методом. Ученый мыслит о мире как о бесконечно сложном объекте; богослов мыслит о Личности, причем бесконечно его превосходящей. Результат научного исследования полностью зависит от усилий и способностей ученого; результат богословского творчества зависит прежде всего от Самого Бога. Ученый не спрашивает у своего объекта, хочет ли он быть познанным; в познании Бога это основной вопрос. С точки зрения богословия наука занимается вещами, не имеющими для человека решающего значения; с точки зрения науки богословское знание лишено всякой достоверности.
Главное возражение против религии: если Бог есть, то почему Он так последовательно и неуклонно скрывает Себя от всякого объективного и систематического наблюдения? В какой-то мере (хотя это лишь одна сторона дела) мы уже ответили на этот вопрос: очевидно, Всевышний не хочет, чтобы Его воспринимали как объект, хотя бы и самый высший среди других объектов. Если бы его существование можно было доказать, то на сегодняшнем уровне нашего развития это угрожало бы всеобщим идолопоклонством, т.е. отказом от собственной ответственности за самих себя и за окружающий мир. Поэтому богословскому знанию обязательно предшествует вера как свободное согласие на бытие Бога, как готовность вступить с Ним в личное общение, в духовный диалог. Инициатива общения может исходить от любой из сторон, но согласие на общение должно быть взаимным. Непосредственное познание Бога возможно только через Его откровение о Себе Самом, причем каждое «прикосновение» Всевышнего глубоко воздействует на воспринимающего человека. Чередование самооткровения Бога с Его самосокрытием есть главный метод Божественной педагогики, воспитывающей человека как самостоятельную личность.
Еврейский теолог Франц Розенцвейг (нач. ХХв.) энергичио усиливает этот тезис, утверждая, что Всевышний не только скрывает Себя, но создает ситуации, доказывающие невозможность Его существования:
«Чтобы различить между свободными и рабскими душами, недостаточно скрыть от них Его действия в мире. Ибо всегда найдутся осторожные, которые на «всякий случай» будут придерживаться того, что им не только не повредит, но и — с весьма большой вероятностью — может оказаться полезным. Однако Бог, желающий отделить зерно от плевел, должен не только не помогать, но и по настоящему мешать. Иначе невозможно: Он должен испытывать людей. Недостаточно просто скрыть Его пути человека: надо воистину вводить его в заблуждение,. Всевышний должен воздвигать перед человеком препятствия и даже скрыть от него возможность увидеть Свои деяния — чтобы человек мог верить в Него и полагаться на Него по-настоящему, то есть исходя из своей свободы (Таргум. М. 1990, вып.1, стр.37).
Однако, если бы дело ограничивалось таким четким разделением по содержанию и методам, то отношения между богословием и наукой воспринимались бы как взаимодополнительные и не было бы речи о каком-то расколе или конфликте. Крупнейшие творцы научного мышления охотно шли на компромисс, но в итоге все попытки такого рода окончились неудачей. С позиций богословия, мир есть творение Бога и поэтому является Его объективным отображением. Такое стремление представить мир как развернутый образ Творца входит в прямое противоречие с научным методом. С другой стороны, для научного (как, впрочем, и для философского) мышления почти невозможно утверждать о существовании чего-то, что в принципе не может быть этим мышлением охвачено как объект. Для мышления чрезвычайно трудно признать свою вторичность и согласиться с тем, что все мировые законы не изначальны, но сотворены Богом, который Сам находится за пределами всего, что Он сотворил.
Не менее трудно для мышления согласиться с тем, что оно не является высшей инстанцией и в самом человеке, согласиться с тем, что человек должен по образу Творца стать личностью, владеющей всем своим внутренним миром, включая мышление, волю, чувства и влечения. Можно сказать, что конфликт научного и религиозного сознания есть выражение глубокого антропологического кризиса, который может быть преодолен только через восхождение человека на более высокую ступень внутреннего развития.
Подчеркивая трудность согласования научного и богословского подхода к миру, мы не должны забывать, что сама наука стала возможной только в рамках средневекового христианского богословия, которое утверждало, что Бог сотворил как материю мира, так и законы, управляющие этой материей. Современный христианский апологет Андрей Кураев пишет:
«То, что мир сотворен, а не порожден Богом, означает, что сам мир не есть Бог. Монотеизм производит демифологизацию мира. И тем самым делает его доступным для немистического познания... Как христианину не придет в голову ставить химические эксперименты по выяснению состава Св.Даров, так и язычник, воспринимающий мир как непосредственное проявление Божества, не может позволить насиловать святыню. Позиция язычника сегодня нам может показаться более экологичной, более нравственной — но все же она содержит в себе явственный запрет на науку. Во всяком случае, на ее возникновение: традиционные общества могут в меру своей секуляризации принимать принципы уже открытого европейцами мироустройства, но не могут сами их формулировать» (Диакон Андрей Кураев. Традиция. Догмат. Обряд. М. 1995, стр.326).