16.01.2015
ИСИХАЗМ КАК ОБЩЕСТВЕННОЕ ДВИЖЕНИЕ. Гелиан Прохоров.
Византию завоевывали турки. Проблема спасения от турок стала для греков одной из самых важных. Еще в 1330-е гг. правительство Андроника III Палеолога начало прощупывать путь к сближению с католическим Западом.
Задача была не из легких, но за дело взялся поощряемый правительством незаурядный энергичный человек, знавший и греческий Восток и латинский Запад – Варлаам из Калабрии. Грек, уроженец южной Италии, воспитанник гуманистических кружков, он прибыл около 1330 г. в Византию в поисках истинного отеческого благочестия, а также источников философской премудрости, желая читать Аристотеля в оригинале. Он был замечен и быстро выдвинулся. Скоро он уже выступал от имени Византийской церкви в переговорах с папскими представителями, доказывая, что к догматическим различиям надо подходить «диалектически», разработал затем проект воссоединения церквей и, получив одобрение светского и духовного правительства Византии, ездил с миссией в Авиньон к Папе Бенедикту XII (1339).
Агностик и рационалист, Варлаам как богослов столкнулся в Византии с представителями местной богословской традиции, с типичным для Византии аскетами-созерцателями, убежденными, что человек способен вступать в непосредственное личное общение с божеством и что богословие должно основываться не на допущениях, как философия, а на опыте богообщения, церковном и личном.
Монахам этого типа была свойственна постоянная внутренняя собранность, самоуглубленность. У них были разработаны и передавались от учителя к ученику свои технические приемы сосредоточения и направления внимания. Их звали «исихастами» (от греческого глагола покоиться, безмолвствовать, молчать).
Варлаам назвал их «пуподушниками» и обвинил перед патриархом в еретическом посягательстве на общение с несообщимым.
Так начались окрасившие всю эту эпоху долгие «исихастские» споры – конфликт двух индивидуалистических направлений в духовной и культурной жизни: внецерковно в конечном итоге направленного гуманизма, ярким представителем которого и был Варлаам, и церковно-персоналистского исихазма, рупором которого явился афонский монах Григорий Палама.
Палама утверждал, что нужно различать – подобно тому, как мы различаем Солнце и его лучи, – недоступную и несообщимую сущность бога и его сообщимую людям «деятельность», или «энергию», одним из проявлений каковой и являются озарения созерцателей. Споры привлекли к себе общественное внимание: было ясно, что от их исхода зависит многое во внутренней жизни и внешней политике Византии. На созванный патриархом собор в столичный храм Святой Софии 10 июня 1341 г. собрался почти весь город.
Григорий Палама взял верх в публичных диспутах сначала над самим Варлаамом Калабрийским (и тот счел за лучшее бежать обратно в Италию), а затем над его последователем Григорием Акиндином (август 1341 г.). Но тут разразилась гражданская война. Захвативший в Константинополе власть триумвират – патриарх Иоанн Калека, вдова только что умершего Андроника III Анна Савойская и великий дука Алексей Апокавк – начал борьбу с виднейшим членом правительства покойного императора, великим доместиком Иоанном Кантакузином. Из осужденного еретика Акиндин сделался правительственным идеологом, а Палама по обвинению в «кантакузинизме» был арестован и отлучен от церкви. В эти годы Филофей Коккин впервые выступил на поприще общественно-идеологической борьбы: находясь на Афоне, он написал трактаты в поддержку взглядов Григория Паламы, присланные затем в столицу как выражение мнения афонских «старцев».
Победил в гражданской войне Иоанн Кантакузин (февраль 1347 г.). Патриарх Иоанн Калека был смещен; Григорий Акиндин бежал; Апокавк погиб еще раньше; императрице Анне удалось войти в доверие к победителю; за ее юношу-сына (Иоанна V) Кантакузин выдал свою дочь, сам короновался как император (Иоанн VI), а зятя сделал своим соправителем.
Споры на этом не прекратились, после этого они по-настоящему и продолжились. Но к власти в византийской церкви, заняв в ней ключевые посты, пришли теперь монахи-исихасты.
Недавние отшельники с началом споров сделались теоретиками, война вовлекла их в политическую жизнь, а теперь они стали во главе мощной жизнеспособной международной организации, в то время более общественно эффективной, чем окончательно подорвавшее свои силы государство.
Конечно, под влиянием монахов усилилась настороженность ко всякому возможному проникновению в церковь «светского гуманизма». Но говорить, что с момента торжества исихастов «входит в моду сожжение сочинений, физическая расправа с идеологическими противниками», нет никаких оснований: мы просто не знаем в XIV в. таких случаев, а мы довольно хорошо осведомлены об этом времени. Да и сочинения противников исихазма дошли до нас едва ли не в столь же полном виде, как и его апологетов. Опровергая их, писатели-исихасты часто помещали их непосредственно перед опровержениями в тех же рукописях. Получает распространение диалогическая форма полемической литературы. С гуманистами и западниками спорили, но никаких призывов к их уничтожению из источников мы не слышим. Да и противники исихастов не исчезнут до самого последнего дня Византии. Мы знаем, что сами исихасты во время гражданской войны 1341 –1347 гг. подвергались репрессиям по обвинению или подозрению в «кантакузинизме». Но они, придя к власти, не уподобились своим противникам. Споры оказалось возможным продолжить. Казней не было. Для средних веков, надо заметить, это удивительное явление.
Исихастское движение оставило по себе другого рода яркие следы – в теоретической мысли, в литературе, в искусстве, в дипломатии, которые чем дальше, тем больше интересуют ученых. Особенно важно правильно понять это движение для историков Руси: если византийские гуманисты, обратившись к Западу, стимулировали итальянское Возрождение, то византийские исихасты, обратившись к Северо-востоку, стимулировали возрождение русское.