Итак, философия не может быть объективной, общезначи¬мой, ибо при этом она оказывается отчужденной от личности самого философствующего; не научно-систематической, а экзис¬тенциальной, личностной философии — вот чего требует Киркегор*. Не такой философии, строя которую с помощью раци¬ональных средств — понятий — мыслитель полностью отвлека¬ется, уходит от своего обыденного бытия, чтобы потом вернуться в него (ибо нельзя же в самом деле реальному человеку жить в чистом эфире мышления: отсюда непрерывные переходы из "Божьего храма" — "домой"), а такой философии, в которой он мог бы постоянно оставаться "дома", не делая непрерывных переходов и не меняя рабочего костюма общезначимости на домашние туфли и халат частной жизни. Философии, проти¬воположной объективной, когда "познающий субъект из чело¬века превращается в нечто фантастическое**, а истина — в фантастический предмет его познания" (48, 189). Эта философия должна исходить из реального существования человека так, чтобы он мог оставаться "философом" в своем повседневном существовании.
* Французский философ Ж. Валь, посвятивший Киркегору обсто¬ятельное исследование, замечает по этому поводу: "Величие Киркегора, ощущение богатства и глубины, которое дает его творчество, проис¬текает главным образом от очень тесной связи между его творчеством и его жизнью" (66, 449).
** "Нечто фантастическое"— это, с точки зрения Киркегора, то "чистое я", которое у Канта выступало как трансцендентальный субъект, равное самому себе "я" трансцендентальной апперцепции, впослед¬ствии ставшее исходным пунктом философии Фихте. Киркегор полага¬ет, что понимание философии как рационально построенной, исходящей из единого принципа системы ведет свое начало от Декарта, впервые положившего в основу именно "чистое я" — "мыслю, следовательно, существую". Если существование, рассуждает Киркегор, становится атрибутом мышления, если оно может быть выведено из мышления, то философия, имеющая дело именно с мышлением, вправе претендовать на то, чтобы снять существование в понятии, которое — при такой постановке вопроса — становится демиургом действительности.
Поэтому, стремясь создать подобную философию, Киркегор никогда не называл себя философом, заявляя, что он — только "частный мыслитель". Речь шла не только о том, что он не вел публичной жизни или, как предпочитали выражаться в то время в России, не ходил в присутственное место, не только о том, что, не желая зависеть от общественных учреждений, он даже свои сочинения издавал частным образом и на свой собственный счет, — речь шла прежде всего о том, что свою философию Киркегор считал частным делом, чем-то глубоко личным. Философия для Киркегора становится сферой, где он решает вопрос "быть или не быть", и решает его для себя, ибо никто не может решить такой вопрос для другого.
В этом смысле очень точно определил экзистенциальную фило¬софию Киркегора Л. Шестов: "Свою философию он называл экзистенциальной — это значит: он мыслил, чтобы жить, а не жил, чтобы мыслить" (24, 233).
Этот принципиальный отказ от того, чтобы строить фило¬софскую систему, "имея в виду лишь чужое благо, а не свое собственное", вызван у Киркегора, во-первых, тем, что он видит невозможность быть одновременно частным лицом и носите¬лем всеобщего или, употребляя термин молодого Маркса, "представителем родовой сущности человека", а во-вторых, нежеланием превращать эту "родовую сущность" в "средство для поддержания индивидуального существования" (15, 567). Ибо в сфере духовной деятельности превращение родовой сущ¬ности в средство для поддержания индивидуального сущест¬вования принимает наиболее каверзные формы, что стало осо-бенно заметно в XX в., когда индивидом, выступающим от имени "родовой сущности", все чаще становится бюрократ — бюрократ в сфере государственной, правовой, научной и т. д. В этой ситуации выступление от имени всеобщего — народа, человечества и т. д., то есть забота о чужом благе, — становится просто "средством для поддержания индивидуального сущест¬вования", создается профессия демагогов, нашедшая свое за-конченное выражение в фигурах фашистских лидеров.
Киркегор еще не столкнулся с такой отчетливо выраженной социальной ситуацией, но тенденцию в этом направлении он уже ощутил. Однако, требуя превращения философии из про¬фессионального дела в личное, Киркегор не мог не встретиться с весьма серьезным затруднением. Вот как он сам его фор¬мулирует: "Объективный путь... как полагают, имеет достовер¬ность, которой нет у субъективного пути (и это понятно: невозможно мыслить вместе экзистенцию, существование, и объек¬тивную достоверность); объективный путь, как полагают, дает возможность избежать ту опасность, которая встречает нас на субъективном пути, эта опасность в ее кульминационном пункте есть безумие" (48,
184—185).
Действительно, уничтожая требование общезначимости, снимая определение истины как того, что имеет силу для всех, Киркегор тем самым теряет единствен¬ный критерий, который дает возможность отделить фантас-тическое от реального, душевнобольного человека от здорово¬го; ведь и у того, и у другого одинаково присутствует внутрен¬нее убеждение в реальности их экзистенциального опыта и адекватности с этой реальностью высказываемых ими мыслей. А как раз наличие внутреннего убеждения и сопровождающего его ощущения адекватности, верности самому себе, собственной аутентичности — это и есть критерий истинности, если ее истолковывать как субъективную, экзистенциальную.