14.06.2013
14.06.2013 Женский путь из природы в культуру. Чеснов Я.В.
1. Преодолевание токсикоза культуры
Закономерно задать вопрос: «Можно ли представить развитие культуры как самодвижение не в смысле раскрытия изначальной идеи или образа, а в смысле порождения самих идей и образов?». Если так обозначить проблему, то ее названием явится культурогенез. В нем мы получим хотя бы на мгновение твердую почву под ногами, ибо за любой идеей всегда можно обнаружить другую и принять эту другую за исходную. Культурогенез — это не филиация идей, а само их порождение из безыдейности, из еще не отрефлексированного бытия.
Очевидно, чтобы раскрыть сущность культуры как постоянно идущего процесса, следует прежде всего обратиться к современности. Будем надеяться, что доступность современной культуры для наблюдения дает возможность обратиться к творческим ее началам, к появлению нового как такового. Но как вообще возможно новое, если культура — целостный монолит? Значит, есть в теле культуры такие места, где путь свободен для нового. Незавершенность любого явления культуры и есть ее родильное место. Исходная недостача — одно из самых сильных открытий фольклористики, сделанное Проппом на материале волшебной сказки. Первоначальное, архетипическое представление о божестве (например, у австралийских аборигенов) связано с тем, что оно мыслится чего-либо лишенным. Вот почему в народных верованиях считается, что если отобрать что-либо у духа, то он вынужден будет служить человеку, о чем говорит даже современный фольклор Божба кровью, ногтями или внутренностями Христа — это и есть указание на потенциальную силу неполноты. В магии кавказских или среднеазиатских народов надо отрезать волосы у духа-женщины, чтобы заставить ее исполнять свои желания.
Наиболее прозорливые из культурологов, обращающихся к современности, осознают не «компоненты», не «структуры» культуры, а ее культурологическую динамическую сущность. Не случайно Владимир Библер говорит о «распаде культурного атома». Владимир Никитин — об «атомарностях культуры» как о ее определяющей черте. Конечно, этот мыслительный толчок идет еще от возражений Бахтина структурализму, от его указаний на «стихию первоначального бытия». Выявленная культурологическая атомарность не новость для этнологии. Здесь давно уже сакральностъ, т.е. мыслимая полнота бытия, обнаружила свою опасность и стала другой стороной табуации — отстранения от сакрального, огораживания его и атомизации. Одна из глубоких религиозных идей человечества состоит в представлении о том, что сакральное загрязняет, поэтому оно и табуируется.
Сакральному противостоит профанная обыденность, где прорастает культура, как трава сквозь щели в камнях. Загадочность этой повседневной неприметной жизни, слабо ритуализованной и канонизированной, в том, что она несет на себе культурогенные родильные места.
Теперь следует сказать о среде культуры. Под нею надо понимать не «все накопленное человечеством», а тот аспект окружающего мира, который несет культурогенный потенциал. Среда культуры активна, она обладает принудительной силой Предложенное понимание среды культуры близко к идее Библера о современной культуре как о «причащении культурой». В этом смысле культура, действительно, оказывается в диалоге сама с собой.
Введем еще одно понятие, развивающее средовую концепцию культуры — культурный токсикоз. Осознание чего-то неладного в культуре констатируется сейчас часто. Вообще стало модным говорить о кризисе культуры. Это справедливо только в первом приближении к проблеме, но неверно в целом, ибо в кризисе находится только некая часть культуры, какой то ее аспект. Информатика, кинематограф медицина и т.д. вне кризиса. Кризисность кроется там, где утвердилась тотальность. Так можно говорить о кризисе всей техногеннои цивилизации или так называемой западной культуры. Токсикозом культуры следует считать такое состояние ее компонентов, когда они метафорически уравниваются в своей потребительской необходимости. Тотальность порождается потребительством.
Комфортная «западная культура» являет собой тот самый слипшийся ком, который трудно поддается членению на первичное и вторичное, на более необходимое и менее и который усилиями уже не одного поколения моралистов пытаются откатить в сторону. Здесь не все так безнадежно, и об этом мы скажем ниже.
Мерабу Мамардашвили принадлежит важнейшая культурологическая идея об образе, «параллельной реальности», который начинает в виде мотивации воздействовать на исходную реальность. В таком образе Мамардашвили предвидел и нереальные черты. Назовем его «образом нереальности», в котором обнаруживаем знакомые уже черты, странные какие то впадины и выпуклости, вроде мифов об инцесте, понятия о письменности задолго до ее реального использования, странные фобии человечества с его неискоренимой верой в драконов, непонятую роль маски, не говоря уже о мистериях, суевериях и прочих маргинальных для науки краях.
В чем функция «образов нереальности», которыми так богато фольклорное прошлое? «Образы нереальности» спасают культуру от токсического слипания ее компонентов. В них не нужно искать ни отображения реальности, ни миф наррацию. «Образы нереальности» параллельны реальности и тем самым маркируют не завершенность самой этой реальности. Это вектор будущего развития реальности. Необязательно «образ нереальности» фантастичен. Возьмем идею города В палеолите еще было далеко и до производящего хозяйства, и до общественного разделения труда. Но идея города уже мерцала в огромных с четкой планировкой поселениях. И изысканные концепции времени той же палеолитической поры — вне потребностей. Письмо как один из важнейших «образцов нереальности» уже заявляло о себе в тех же началах истории фантастическими образами вообще переполнена память человечества. А дракон, макрообраз времени и пространства, конденсирующий в себе и идею протогорода (змей дракон основывает города), и идею письма (он принес это искусство людям в Шумере и Древнем Китае) — общечеловеческий «образ нереальности».