В лоне «благочестивых» религиозных запретов: сюда не ступать, этого не касаться, зачем внедряться в тайны естества, всё в воле Божией… – такое исследование, новое углубленное понимание природы вещей вообще бы не состоялось. Но в своей свободной автономии, отбросившей онтологические цели и задачи, поставляемые христианством, положительные результаты обмирщенной деятельности людей неизбежно обросли негативными, приведя самое жизнь на земле к опасным кризисам: социальным, межнациональным, межрелигиозным, экологическому, демографическому, антропологическому…Центральной, самой глубокой, практически и исторически плодотворной идеей активного христианства (а именно так назвал его родоначальник религиозно-философского подъема в русской мысли и культуре Николай Федоров) стала идея Богочеловечества, синергии, соработничества рода людского Богу в онтологическом деле искупления и возвышения творения в новый обоженный статус существования. Человечество, осознающее себя орудием осуществления воли Божией, движется к новому строю бытия постепенно, в ходе активной эволюции, ставящей задачей обуздание стихийных, смертоносных сил и начал в природе и в самом человеке. Русская мысль, вобрав в себя федоровскую идею условности апокалиптических пророчеств, раскрытых как угроза, а не роковой приговор, пришла к видению активной творческой эсхатологии, которая снимает грозно-неизбывный, катастрофический конец, выходит в Дело творческого, трудового преображения человека и мира. Федоров напоминает удивительное обещание Иисуса, переданное Его любимым учеником и столь мало понятое в его анти-апокалиптической глубине: «Истинно, истинно говорю вам: слушающий слово Мое и верующий в Пославшего Меня имеет жизнь вечную и на суд не приходит, но перешел от смерти в жизнь» (Ин. 5:24). «Не значит ли это, - глубокомысленно замечает философ всеобщего дела, - что проповедь христианства может быть успешна, объединение может совершиться, и что переход в этом случае к новому небу, к новой земле будет без катастрофы, без суда, будет делом самого рода людского, как послушного орудия божественной воли»3.
Отсюда историософичность русской мысли, особый ее интерес к истории (которая, напротив, обессмысливается в логике эсхатологического катастрофизма), истории как «работе спасения», как поприщу реализации высших богочеловеческих целей, полосе деятельного перехода от данного к желаемому должному. «Победа над смертью и мировое воскресение завоевывается лишь всемирной историей и явится в ее конце» (Бердяев. «Философия свободы»). Понимание религии в качестве пути лишь личного спасения, сугубо частного дела, на чем так уверенно настаивают и сейчас, было отвергнуто как искажение христианства. Оно, напротив, предполагает по самой своей сути общее и даже всеобщее спасение, соборное объединение и Дело. Онтологичность отечественной христианской философии, метафизика всеединства, лежащая в ее основе, строится на идеале космической соборности, гармоническом единстве множества, в котором каждый элемент равноценен другому и целому, черпая свой прообраз, свою модель, если хотите, в Божественном Троичном, нераздельном и неслиянном, питаемом любовью бессмертном и всемогущем бытии.
Наконец, в этом беглом пробеге по основным смыслосодержащим чертам русской религиозной философии отметим ее антропологизм, вперенность в загадку человека, этого созданного по образу и подобию Бога существа, но утерявшего это подобие в своем падшем качестве. Парадокс этого промежуточного, столь еще несовершенного и кризисного, иррационально своевольного, с ядовитым жалом смерти в плоти и душе существа был проницательно исследован в русской литературе, прежде всего Достоевским, этим «гениальным диалектиком, величайшим русским метафизиком»4, по определению Бердяева. Недаром, именно Достоевский по существу представил новую углубленную философскую антропологию, значимую и необходимую для будущих времен, в том числе для нашего, в котором так остро проявляется именно кризис самого человека.
Основную ошибку всех реформаторов, как и корни краха их революционного социального действия и строительства Федоров видел в том, что все они отделяли земные бедствия и несовершенства от главной их причины – смерти, ставя утопическую цель «смертного сделать счастливым». Воистину, тогда настанет момент истины, когда род людской осознает эту основную причину всех своих несчастий. Кто виноват? – еще несовершеннолетняя формулировка вопроса, предполагающая аккумуляцию, пусть и потенциальную, злобы и гнева на голову этого кого-то из стана себе подобных. Что является источником всех бедствий? – совсем другого качества вопрос, как и правильный ответ на него, четко данный автором «Философии общего дела»: «…только тот и может быть назван разумным существом и сыном человеческим, кто знает действительную, общую со всеми другими сынами человеческими причину страданий, и кто обращение слепой, смертоносной силы в живоносную делает целью всей своей жизни и также – со всеми другими»5.«Homo sapiens» будет в полной мере отвечать этому своему второму после «смертный» родовому (но уже ноосферному) самоопределению, лишь когда осознает в смерти глубинный источник зла в своей природе. Это будет первой качественной ступенью его развития, совершившейся в сознании.